logo
 
?

власть монета казино долг одним словом

Похороните меня за плинтусом-2 Посвящается моей жене Алене ГЛАВА ПЕРВАЯ11 августа 1990 года Раздолбай проснулся чуть раньше обычного — в полвторого дня. Над асфальтом Ленинградского проспекта висел синеватый от грузовой гари воздух.

Люди давно ходили по улицам, потели и устало вздыхали. От долгого, тяжелого сна его чувства как будто затупили чем-то увесистым.

Он полежал, понял, что заснуть больше не получится, и поплелся на кухню затачивать отупевшие чувства крепким кофе.

На следующий день Раздолбаю исполнялось девятнадцать. Родители, точнее мать и отчим, заранее сделали ему подарок и уехали на книжную ярмарку во Францию, чтобы утром бродить в золотистом парижском тумане, днем удивляться магазинам, а вечером представлять книги крупного советского издательства, директором которого отчим работал большую часть жизни.

Трехкомнатная квартира на Ленинградке вторую неделю была в полном распоряжении Раздолбая, но радости от этого он не испытывал.

Наливая кофе, он в который раз думал, что свободная квартира — это повод позвать друзей и девушек, пить шампанское, танцевать, обнимать девушек на диванах в полутемных комнатах… Веревка лопнула, как струна, придушенный отец врезался подбородком в ящик для обуви и сломал себе челюсть.

Как получилось, что к девятнадцати годам у него нет ни девушек, ни друзей? В больнице ему связали зубы проволокой, мать каждый день носила туда бульоны и протертые супы, а когда челюсть срослась, подала на развод. Алименты, впрочем, он присылал исправно, и, сложив последние три перевода, мать даже купила Раздолбаю на шестнадцатилетие фотоаппарат «Зенит». Мама уходила на работу и оставляла его с нянечкой — безответной старушкой, которую Раздолбай бил по спине деревянной лопаткой и обстреливал из пластмассовой пушки разноцветными ядрами.

Хотя Раздолбаю было без одного дня девятнадцать, выглядел он младше своих лет и был из тех субтильных юношей, в которых есть что-то птичье. Там его раздели и выставили в коридор, полный мускулистых организмов. Неприязнь объяснялась просто: путая причину и следствие, Раздолбай думал, что мама уходит потому, что с ним должна побыть эта скучная бабка.

Это птичье в себе Раздолбай ненавидел и панически боялся раздеваться на людях. От смущения у Раздолбая пропал голос и, представ перед комиссией, он с трудом пробулькал: «Призывник такой-то для прохождения медицинского освидетельствования прибыл». Он ткнул Раздолбая меж костлявых ребер заскорузлым пальцем и пообещал отправить в Афганистан.— С Афганистаном опоздали уже, Михаил Трофимыч, выводят наш контингент, — напомнил краснолицый полковник, похожий на краба с этикетки дефицитных консервов.— Значит, погранцом в Таджикистан отправится. Полковник и военврач весело рассмеялись, а у «призывника такого-то» окончательно пропал голос. Недоразумение лишило бы старушку остатков здоровья, но мама объяснила, в чем дело, и в заключение добавила:— Если я не буду ходить на работу, что мы будем жрать?

В Таджикистан, как, впрочем, и в армию, Раздолбая не отправили из-за бронхиальной астмы и хронического заболевания почек. По воспоминаниям матери, папа считался весельчаком, но семейная жизнь и рождение сына засушили его веселость на корню. Слова «жрать» и «работа» слились было в сознании Раздолбая в одно целое, но тут появился дядя Володя.

То и дело он впадал в тоску и угрюмо молчал по несколько дней кряду.— Тоска-а-а… — Ну удавись, — ответила мать, не отрываясь от книжки. Он женился на маме, перевез их в свою трехкомнатную квартиру в районе метро «Динамо», а зарабатывал так много, что маме можно было ничего не делать и при этом жрать сколько угодно. Она была музыкальным педагогом, любила свое дело и на предложение сидеть дома с ребенком ответила отказом. Расходы на транспорт превышали ее зарплату, и дядя Володя со смехом говорил, что она единственный человек, который работает и еще за это приплачивает.

— протянул как-то отец, глядя на ползающего в манежике Раздолбая и сидящую рядом с книжкой мать. Отец вышел из комнаты, снял на кухне бельевую веревку и, привязав ее к верхней петле входной двери, сноровисто смастерил удавку.— Галь! Мамина «однушка» в Химках, где Раздолбай провел первые пять лет жизни, осталась свободной.